Баночка мази

Руки зажили за день, и это стало первой проблемой.

Сарай стоял пустой: все были на смене. Шэнь Яо разглядывал свои руки в полосе света, падавшей сквозь щель. Там, где ещё вчера темнело мясо, лежала новая кожа, розовая и тонкая, как пенка на парном молоке. Ни корки, ни струпа. Слуги так не заживают. А те, кто заживает, привлекают внимание, которое им ни к чему.

«Обмотай, — посоветовал Ян. — Тряпкой, как все. Пусть думают, что ты несчастный».

— Я и есть несчастный.

«Тогда это не потребует усилий».

Яо обмотал. Тряпки пахли кузней, а то, что под ними, никого не интересовало. Три дня Ян не позволял ему ничего, что могло бы добавить веса: никаких стволов, никаких кулаков о дерево. Горн не любит, когда в него подкидывают, говорил он, а он ещё не догорел. Яо носил уголь и выгребал пепел. Тело гудело глухо и ровно, как далёкая мельница. Синяки на предплечьях горн не трогал: Ян говорил, что это мелочи, пыль, а на пыль он не тратится. Привычной была боль, которая не отпускала, и умение к ней не прислушиваться. Теперь боли не было, и Яо не знал, куда девать эту лёгкость.

На четвёртый день во двор зашла девушка с корзиной трав.

Раньше он её не видел, а такое он запомнил бы. Бледно-зелёный халат Алхимического павильона сидел на ней просто, волосы были стянуты обычным шнурком, а от корзины пахнуло горечью корня и ещё чем-то свежим, холодным, как вода из колодца. Мята. Дым кузни на миг отступил, будто уступил место. Спокойные глаза, крошечная родинка под левым глазом.

Через двор как раз проходили двое подмастерьев с наковальней на жерди, горн за спиной шипел, а полуденный жар стоял стеной. Девушка стояла посреди всего этого так, будто вокруг ничего не происходило.

— Прошу прощения, — сказала она мастеру. — Павильону нужен уголь из третьего горна. Кто может отнести?

Мастер даже не повернул головы. Кивнул в сторону Яо:

— Он.

Яо поднял самую тяжёлую корзину. Девушка двинулась вперёд, и он пошёл за ней, по привычке считая. До ворот павильона было двести сорок один шаг. Путь шёл мимо склада, тем самым двором, где он носил корзину каждый день, и на двадцать первом шаге от склада она, не глядя под ноги, обошла лужу, которая никогда не высыхала под водостоком. Чуть сменила шаг. Так обходят выбоину, которую знают.

Яо отметил это так, как отмечает всё человек, который считает: без выводов. Чужие ноги знали его лужу.

А потом она замедлила шаг. Не оглянувшись, не показав, что делает это нарочно, просто укоротила шаг ровно настолько, чтобы он с грузом поспевал. В этой секте так не делал никто. Ни для него, ни для кого-то другого.

— Я Лю Цинхэ, — сказала она. — Ученица. Второй год.

— Шэнь Яо.

— Знаю.

Он не стал спрашивать откуда. Её взгляд соскользнул на его предплечье, где рукав сполз от корзины. Синяки шли от запястья до локтя: свежие поверх старых, жёлтые поверх фиолетовых.

— Кто это сделал?

— Никто.

— У Никого тяжёлая рука, — сухо заметила она. Но допытываться не стала.

У ворот Яо поставил корзину на порог. Цинхэ на миг задержалась, будто что-то взвешивала.

— Приходи завтра. У меня есть кое-что для этого. — Она взглянула на его руки и ушла между грядками, а мята ещё долго висела в воздухе там, где она прошла.

Он стоял и смотрел ей вслед, пока мастер не рявкнул из-за спины.

В полдень старый Лу остановился у его горна, будто напиться из бочки, и долго пил, глядя в воду.

— У павильона есть свои слуги, — сказал он наконец, не поднимая головы. — Двое. Они носят всё: воду, уголь, котлы. Девушки из павильона за углём сами не ходят.

— Она ходила.

— Ходила. — Лу пожевал мундштук трубки. — Год её здесь не видели. А несколько дней назад тебя били, ребро хрустнуло так, что я слышал из кладовой, и вот она уже пришла. Я ничего не спрашиваю. Видеть дорого. — Он наконец взглянул на Яо, быстро, из-под бровей. — Но ты нынче носишь корзину, как целый. Не показывай этого, парень. Люди видят не то, что есть, а то, что им удобно. Не давай им неудобного.

Он ушёл, прихрамывая, с пустым ведром. Ян в голове сказал:

«Умный старик. Жаль, что умные старики обычно бедные».

* * *

Ночью, в темноте сарая, Яо решил не идти.

«Девушка была добра, — сказал Ян. — Будь добр в ответ. Это ничего не стоит».

«Всё что-нибудь стоит», — подумал он, не разжимая губ: в сарае храпели трое.

«Ты говоришь это, как человек, которого шесть лет подряд обсчитывали».

«Меня не обсчитывали». Яо смотрел в потолок, где паук чинил нить. «Меня били. Это честно: кто бьёт, тот ничего не просит взамен. А когда тебе дают, потом приходят за долгом. Не хочу никому быть должен».

Ян долго молчал. Потом сказал, без насмешки, но и без жалости:

«Любопытно. Удар ты принимаешь всем телом, а баночку мази принять не можешь. Знаешь, что мне кажется? Что тебе легче, когда у тебя отнимают, чем когда тебе дают. Потому что отнимают — это уже привычно».

«Это неправда».

«Конечно. — Ян вздохнул так, что в ржавчине будто что-то зашуршало. — Иди, парень. Тебе девятнадцать, а не девяносто».

Он пошёл.

На пороге его остановила девушка в таком же зелёном халате, с глазами, которые пересчитали его бурую одежду от воротника до подошв.

— Слугам через задний ход.

— Он ко мне, — донёсся изнутри голос Цинхэ. — Через этот.

Девушка сжала губы так, что они побелели, и отступила. Яо проходил мимо неё с чувством, что за этот шаг заплатит не он.

Алхимический павильон стоял под самой горой, и пахло там всем сразу: дымом, горькими корнями, влажной глиной, мокрой листвой. Под потолком висели пучки сушёных трав. В углу булькал котёл, а сквозь бумажные окна лениво сочился послеобеденный свет. Вдоль стены тянулись полки с баночками, каждая с бумажной биркой. Яо пересчитал верхнюю полку: двенадцать баночек, запечатанных воском. Тринадцатое место было пустым. Дерево вокруг покрылось пылью, а там, где стояла баночка, остался светлый круг, новый, ещё без единой пылинки.

Лю Цинхэ сидела за низким столиком и растирала что-то в ступке. Всё, что она делала, у неё выходило правой рукой, легко и уверенно. Левая лежала на колене, спрятанная в рукаве, и Яо отметил это так же, как всё: привычка, не диагноз. Увидев его, она подвинула по дереву маленькую баночку.

— Мазь для костей. Не из лучших. Лучшие только для внутренних учеников, но эта действует.

— Я не могу заплатить.

— Ты нёс мой уголь. Квиты.

Она сказала это так быстро, что он понял: она знала, что он откажется от подарка, и заранее подобрала слова, за которые не зацепишься. Это его разозлило и одновременно рассмешило. Он взял баночку. Их пальцы соприкоснулись, и Цинхэ быстро отвела глаза.

— Покажи руку, — сказала она так, будто ничего не случилось.

Он помедлил. Потом закатал рукав.

Она молчала. Синяки, позавчера чёрные, сошли до ровной желтизны, а в двух местах остались одни тени.

— Ты быстро заживаешь, — тихо произнесла она.

У Яо оборвалось внутри. «Дурак. Надо было надеть рукав подлиннее».

— Мне просто везёт.

Пауза вышла длиннее, чем он ожидал. Булькал котёл, звякало стекло, в ставню билась пчела. Цинхэ смотрела не на руку, а на его лицо, неторопливо, как смотрят лекари на то, что ещё не случилось, но непременно случится. Потом коротко кивнула, будто записала что-то в невидимый журнал, и больше ничего не спросила.

— Ты считаешь, — сказала она вместо этого.

— Что?

— Губы. Ты шевелишь ими, когда несёшь. Сколько было до ворот?

Он не собирался говорить. Но сказал:

— Двести сорок один.

— Двести сорок два, если с порогом.

— Порог не считается.

— Ещё как считается. О него все спотыкаются.

Она засмеялась, коротко, будто сама удивилась. Это был смех без единого жала.

— Заходи ещё, — добавила она. — Просто так.

Во дворе он достал баночку из кармана и рассмотрел. На крышке остался след сломанной печати с тонким оттиском павильона. Не той, которой запечатывают то, что раздают слугам.

«Не из лучших», — повторил он мысленно.

«Она приуменьшила, — отозвался Ян. — Это не ложь. Это вежливость с запасом. Я знаю эту смолу: её не кладут в то, что идёт в кузню».

«А то пустое место на полке?»

«Ты тоже заметил. Я думал, ты не смотришь».

«Я считаю».

«Я знаю, парень. Потому и спрашиваю, сколько это стоило ей».

Яо сжал баночку в кулаке. Она была лёгкая, а нести её было тяжелее, чем корзину.

* * *

Беда пришла в четверг, после вечернего колокола.

Небо было низкое, свинцовое, пахло дождём и мокрым камнем. Яо пересекал двор с ведром, когда дорогу преградили три тени. Чжоу Куань неторопливо хрустнул костяшками пальцев.

— Слышал я, ты околачиваешься у Алхимического павильона, мусор.

— Я носил уголь.

— Не огрызайся. — Чжоу Куань сказал это почти ласково, и Яо подумал: он срывает на мне то утро, когда я поднял голову. — Посмотрим, останется ли у неё слабость к калеке без зубов.

Кулак попал в челюсть.

«Не бей в ответ, — сказал Ян в голове так отчётливо, как никогда. — Не уклоняйся. И не закрывайся. Чувствуй».

«Что именно?»

«Разницу».

Яо позволил ударам прийти. Кулак в живот, колено в бедро, сапог, который уложил его на камни. Двое прихвостней загоготали и взялись помогать. Но Чжоу Куань бил иначе, чем они. Сила шестого слоя лежала в его кулаках тусклой плёнкой, и где она ложилась, там боль становилась глубокой, густой и чужой. Рёбра отозвались сразу. Что-то в левом боку хрустнуло, как сучок.

«Пыль, — сухо выдохнул Ян. — Это пыль. Это тоже. Сапог, ремень, пыль. А вот это… — Яо проглотил крик, и рот наполнился кровью. — Вот это уже полено. Записываю».

Яо считал удары. Ян считал вес. Это было бы смешно, если бы не было так больно.

С каждым настоящим ударом тепло в костях разгоралось сильнее. Горн не просто принимал боль, он хватал её, словно голодный. В костном мозге что-то щёлкало и закручивалось, переплавляясь, и Яо чувствовал каждое место отдельно: рёбра, бедро, челюсть, запястье. Каждое жгло по-своему, со своим изгибом и звуком, как разные удары молота по одной заготовке. Бить его было как ковать. Только заготовкой был он.

Ведро покатилось и затихло в луже.

— Хватит, — прохрипел Чжоу Куань. Он выдохся: тусклая плёнка в его кулаках погасла на полпути. — Пошли.

Шаги удалились. Капля упала на щёку, потом вторая. Яо поднялся на дрожащих руках.

«Второй слой, — сказал Ян. В голосе было что-то похожее на удивление, хотя старик поспешно спрятал его за сухостью. — И ты уже наступаешь на третий. Не радуйся раньше времени. Пока горн переплавляет, новые раны будут заживать, как у всех. Болеть будешь честно».

Яо вытер кровь с губы и поднял лицо к небу, где наконец брызнул дождь. И улыбнулся, широко, почти по-волчьи.

«Только бы не останавливались. Только бы пришли ещё».

Он испугался этой мысли. Но не отказался от неё, и именно это пугало сильнее всего.

«Вижу, ты и сам заметил, что с тобой творится, — произнёс Ян после долгой паузы, медленнее обычного. — Запомни этот страх, парень. Он пригодится тебе больше горна. Те, кто начинает любить удары, заканчивают обычно очень быстро».

— Я их не люблю.

«Я знаю. Потому и говорю».

В сарае для слуг воняло сырой соломой и мокрыми сапогами. Кто-то уже спал, кто-то смотрел на него из угла, но никто не решился спросить, почему у сломанного Шэнь Яо после такого избиения целы зубы. Он лёг, слушая, как дождь барабанит по крыше, и почувствовал, что каждая кость в теле тихо гудит, будто свежекованая.

* * *

Утром он узнал её шаги раньше, чем увидел её саму: лёгкие, но упрямые.

Яо стоял у горна, и каждое движение отзывалось тупой болью в левом боку, как у обычного человека. Цинхэ поставила рядом с ним накрытую миску. Внутри дымилась густая похлёбка с имбирём и сушёными кореньями.

— Для сил, — сказала она.

— Я в порядке.

— Я видела тебя вчера. С галереи второго этажа. — Голос у неё был тихий. — Ты не бил в ответ. Не кричал. Не закрывался. Ты считал.

Горн потрескивал, за стеной кто-то ругался на возчика. Яо молчал, и в этом молчании было больше честности, чем в любом «нет».

— Я не буду спрашивать, что ты такое. Не сегодня. — Цинхэ запнулась, подбирая слова. — Но ты не в порядке. И не обязан притворяться передо мной, что это не так.

У его пояса, в ржавом обломке, вздохнул Ян.

«Пока ничего ей не говори, — пробормотал он. — Но признаю, девушка хорошая».

«Хорошая. Да, наверное, да».

Яо взял миску. Тепло от неё прошло через ладони, поднялось по рукам и село где-то в груди.

— Спасибо, Цинхэ.

Её имя он произнёс вслух впервые. Имя не обожгло язык, и это было странно.

«Видишь, не обожгло, — буркнул Ян. — А сколько было страху».

Цинхэ уже уходила, и он видел, как она на ходу прижимает ладонь к щеке.

Весь день кузня казалась другой. Молоты бухали так же, дым так же драл горло, но он то и дело поглядывал на пустую миску, будто она могла исчезнуть, если отвести взгляд. В полдень мастер мимоходом бросил, что слуги из Алхимического павильона прислали целую корзину сладких лепёшек, и не знает ли кто, кому это. Яо промолчал. Но лепёшка, которая попала ему в руки, была ещё тёплой, и он съел её медленно, отламывая по крошке.